OR EDU

Это история о четверых ребятах из интерната для детей инвалидов, которые пытаются научиться жить самостоятельно.

Существующее положение вещей таково, что каждый из них после 18 лет отправляется в психоневрологический интернат или дом престарелых. Между тем, многие из них способны жить самостоятельно. В рамках последнего проекта фонда «Росток» (Псковская область) – детской деревни для детей инвалидов, – была создана программа по реабилитации и социальной адаптации для старших ребят.

Я часто снимаю для некоммерческих организаций и фондов, которые работают в социальной сфере. Но эта съемка, наверно, самая важная и сложная для меня. Я работал с этими ребятами раньше и знаю каждого из их уже несколько лет. Сложно вложить эти опыт и понимание в несколько картинок. Очевидно, что эта история могла бы быть о раннем взрослении, но чем больше я ее наблюдаю, я вижу, что она о позднем детстве.

Июнь - август, 2009

Процесс иностранного усыновления в Европе занимает, как правило, от года до двух лет с того момента, когда собраны все справки подтверждающие возможность стать усыновителем. За это время у кандидатов есть единственная возможность выбора: поставить галочку напротив одного из пунктов - «с незначительными физическими нарушениями» и «с серьезными физическими нарушениями (инвалид)».

Россия не отдает на усыновление абсолютно здоровых детей.

Спасает положение такое распространенное в нашей системе явление, как гипердиагностика. В России ребенку «авансом» ставят диагнозы, которые, к счастью, не подтверждаются впоследствии. Между тем, большинство этих детей, оставшись в России, попали в интернаты для детей с задержками в развитии.

Многие иностранцы после посещения российских учреждений проходят, впоследствии, курс психологической реабилитации из-за чувства вины, которое испытывают перед остальными детьми, которых видят в группе. При этом большинство иностранцев хотят, что бы их приемные дети знали русский язык и поддерживали связь с родиной. В трех семьях из семи, что я посетил – русскоязычные няни, которые учат детей языку.

Многие семьи готовы взять еще детей, но не готовы повторить долгий и сложный процесс усыновления.

Силами российских политиков, чей лживый патриотизм стоит выше реальных интересов детей, в России сформировано негативное отношение к иностранному усыновлению. Цель этой съемки - попытка увидеть реальное положение дел.

Май, 2009

Это история о старшей группе интерната, в которой умственно отсталые подростки живут вместе с «сохранными», т.е. теми, кто способен жить самостоятельно среди нормальных людей. Многих из них отправили сюда из обычных детдомов в конце девяностых за побеги и плохое поведение. В данный момент в интернате проходит большая программа по реабилитации и адаптации таких детей (семейный дом для выпускников интерната), однако почти все старшие воспитанники не попадают под нее. Годы проведенные в интернате ранее сделали свое дело: они не хотят учиться и работать, и считают что им удобнее продолжать оставаться дураками, находясь на попечении у государства.

В их сумеречном сознании мешанина из реальности и фантазии. Почти все не умеют писать и читать. Они могут быть крайне жестоки с окружающими и слабыми, но в тайне любить своих родителей, многих из которых уже нет в живых. Они виртуозно садятся на шею окружающим, постоянно воруют, но «своим» не задумываясь отдадут последнее. В 16 лет один из них со второй попытки добрался до Магадана (первый раз его поймали во Владивостоке) зимой, без документов и денег.

Все они уверены, что после 18 они уедут домой и будут жить одни. Они верят в это несмотря на то что их родственники спились или сидят, а из заколоченного дома давным-давно вынесли последние батареи на металл.

Август, 2007

Привет, меня зовут Дима.

Последние лет пять я нигде не работаю, занимаюсь добровольной помощью в детских домах. Это мое основное занятие по жизни: оно включает в себя административную работу, рассказывать о которой скучно и непосредственную работу с детьми, о которой я расскажу позже.

Иногда я фотографирую подопечных, с которыми работаю. Несмотря на то, что это всегда моя инициатива и желание без оглядки на публикацию, иногда эти съемки становятся интересными для людей со стороны – некоммерческих организаций и волонтерских объединений.

У меня же двоякое отношение к своим фотографиям. Не чувствуя какого-то толка, я равнодушен к выставкам или публикациям. Как автору, мне, конечно, это приятно, но не настолько чтобы это влияло и вносило корректировки в то, ЧТО я снимаю и КАК. С другой стороны, меня очень захватывает процесс. Это сильнейшие для меня переживания: фотографирование связано с моим внутренним состоянием и настроением и превращается в терапию. Я думаю, до конца этот процесс понятен только мне.

Сейчас я живу в деревне, «работаю» воспитателем со старшими ребятами из интерната для умственно отсталых детей. Мы забрали из интерната нескольких старших ребят и готовим их к самостоятельной жизни. Я взял слово «работаю» в кавычки, потому что понятно, что вряд ли это можно называть работой в общепринятом понимании, все-таки не кролей разводим… В общем, это очень сложная «работа», сейчас, по прошествии времени я пересмотрел многие свои оптимистичные предположения. Иногда мне кажется, что многое из того, что мы делаем бессмысленно и бесполезно. В этом случае я снимаю и подсознательно цепляюсь за сюжеты подтверждающие обратное. Временами это захватывает меня с головой. В психиатрии есть такое понятие – «сверхценные образования». Это синдром, сопутствующий шизофрении и психопатиям, при котором навязчивые, «сверхценные» идеи становятся для больного главной движущей силой в жизни.

Я не уверен, что мои фотографии можно назвать правдивыми и документальными. Не думаю, что зритель догадается о проблемах, с которыми мы имеем дело. Вряд ли, глядя на снимки, можно понять, кто из наших ребят подвергался насилию, кто наблюдал убийство матери, а кого абортировали. Сомневаюсь, что они должным образом ознакомят зрителя с подробностями детдомовской дедовщины, прелестями карательной психиатрии и вещами, которые я даже не рискну тут озвучить.

Должны ли люди знать об этом? Да, должны.

Должен ли я говорить об этом через фотографию? Сомневаюсь…

Мне кажется не стоит навешивать на фотографию то, что гораздо эффективней получится передать с помощью слова. Я думаю, надо пользоваться именно фотографическим языком, который свободен от "литературы" и общается со зрителем на другом уровне. Однако я подчеркиваю, что это мои предположения и буду рад услышать любое мнение на этот счет.

Что касается проекта, над которым я буду работать, это будет съемка наших ребят, с которыми я сейчас работаю.

Я снимал их летом и мне будет интересно попробовать поснимать их снова с учетом семинаров и замечаний. У меня полная свобода съемки, если потребуется, я могу подробно рассказать что-то о жизнь и особенностях ребят. Многие вещи для меня привычны, обыденны и незаметны, возможно, мастера обратят мое внимание на что-то, мне не очевидное.

Привет, меня зовут Дима.

Последние лет пять я нигде не работаю, занимаюсь добровольной помощью в детских домах. Это мое основное занятие по жизни: оно включает в себя административную работу, рассказывать о которой скучно и непосредственную работу с детьми, о которой я расскажу позже.

Иногда я фотографирую подопечных, с которыми работаю. Несмотря на то, что это всегда моя инициатива и желание без оглядки на публикацию, иногда эти съемки становятся интересными для людей со стороны – некоммерческих организаций и волонтерских объединений.

У меня же двоякое отношение к своим фотографиям. Не чувствуя какого-то толка, я равнодушен к выставкам или публикациям. Как автору, мне, конечно, это приятно, но не настолько чтобы это влияло и вносило корректировки в то, ЧТО я снимаю и КАК. С другой стороны, меня очень захватывает процесс. Это сильнейшие для меня переживания: фотографирование связано с моим внутренним состоянием и настроением и превращается в терапию. Я думаю, до конца этот процесс понятен только мне.

Сейчас я живу в деревне, «работаю» воспитателем со старшими ребятами из интерната для умственно отсталых детей. Мы забрали из интерната нескольких старших ребят и готовим их к самостоятельной жизни. Я взял слово «работаю» в кавычки, потому что понятно, что вряд ли это можно называть работой в общепринятом понимании, все-таки не кролей разводим… В общем, это очень сложная «работа», сейчас, по прошествии времени я пересмотрел многие свои оптимистичные предположения. Иногда мне кажется, что многое из того, что мы делаем бессмысленно и бесполезно. В этом случае я снимаю и подсознательно цепляюсь за сюжеты подтверждающие обратное. Временами это захватывает меня с головой. В психиатрии есть такое понятие – «сверхценные образования». Это синдром, сопутствующий шизофрении и психопатиям, при котором навязчивые, «сверхценные» идеи становятся для больного главной движущей силой в жизни.

Я не уверен, что мои фотографии можно назвать правдивыми и документальными. Не думаю, что зритель догадается о проблемах, с которыми мы имеем дело. Вряд ли, глядя на снимки, можно понять, кто из наших ребят подвергался насилию, кто наблюдал убийство матери, а кого абортировали. Сомневаюсь, что они должным образом ознакомят зрителя с подробностями детдомовской дедовщины, прелестями карательной психиатрии и вещами, которые я даже не рискну тут озвучить.

Должны ли люди знать об этом? Да, должны.

Должен ли я говорить об этом через фотографию? Сомневаюсь…

Мне кажется не стоит навешивать на фотографию то, что гораздо эффективней получится передать с помощью слова. Я думаю, надо пользоваться именно фотографическим языком, который свободен от "литературы" и общается со зрителем на другом уровне. Однако я подчеркиваю, что это мои предположения и буду рад услышать любое мнение на этот счет.

Что касается проекта, над которым я буду работать, это будет съемка наших ребят, с которыми я сейчас работаю.

Я снимал их летом и мне будет интересно попробовать поснимать их снова с учетом семинаров и замечаний. У меня полная свобода съемки, если потребуется, я могу подробно рассказать что-то о жизнь и особенностях ребят. Многие вещи для меня привычны, обыденны и незаметны, возможно, мастера обратят мое внимание на что-то, мне не очевидное.